Николай Оцуп
      
      Град
      Посвящаю моей жене 1. * * * Гремел сегодня ночью гром И прыгал град в потоке И молния большим прыжком Качнула ствол высокий. И в ту же ночь меня томил Тяжелый бред: корнями Опутан я, и сети жил Обожжены огнями. Я черным деревом стою, Обугленный и ветхий, И продолжают жизнь мою Раскинутые ветки. А в вышине, где птичий свист, Где не плясало пламя - Еще дрожит зеленый лист - Трепещущая память. 2. На дне О, если здесь такая непогода, Что ж на море, где ветер сам не свой? Сирена тонущего парохода И стон дождя и волн гортанный вой! И скользкое бревно обняв за шею, Глотая волн кипящее вино, Я не могу дышать и цепенею, И смытый наконец иду на дно. Я двигаюсь и я дышу не скоро, Как ерш на суше раскрываю рот, Гигантский краб Казанского Собора Меня в зеленой тине стережет. Шевелятся мохнатые колонны, Проваливаюсь в лужу до колен, От бури жмурясь, длинные тритоны Плюются пеной с почерневших стен. Но кто-то любит и кому-то жалко, И кто-то помолится обо мне, Проходит в дождевом плаще русалка, Стихает буря - радуга на дне. 1921 3. * * * О, кто, мелькнув над лунной кручей, Встревожив облачную стаю, Летит к земле звездой падучей, И крылья воздух освещают. Нырнули в бездну голубую Домов чудовищные тени, С трудом дыша, на мостовую Упал и гаснет лунный гений. Привыкший в небе к бездорожью, Он на торцы ступить не может, Его знобит предсмертной дрожью, К нему торопится прохожий. Вот вспыхнул, вот померк от муки Безглазый, сморщенный калека, И жадно голубые руки Цепляются за человека. Прохожий полчаса возился, Как будто сделанный из ваты, Вставал калека и валился, "А ну тебя, сморчок крылатый!" На Спасской флигелек кирпичный И дворник у ворот зевает, Жена напрасно суп черничный На примусе разогревает. Прохожий, уходи скорее... "А жалко, что городовые Повымерли",- и вдруг на шее Он слышит пальцы голубые. Растаяли дома сначала, Как дым разлуки на перроне, Растаял мост, вода канала, Нагие отроки и кони. Зачем луне душа живая? Жену давно долит дремота, И дворник, сотый раз зевая, Встает чтоб затворить ворота. 1921 4. * * * Теплое сердце брата укусили свинцовые осы, Волжские нивы побиты желтым палящим дождем, В нищей корзине жизни - яблоки и папиросы, Трижды чудесна осень в белом величьи своем. Медленный листопад на самом краю небосклона, Желтизна проступила на теле стенных газет, Кровью листьев сочится рубашка осеннего клена, В матовом небе зданий желто-багряный цвет. Желто-багряный цвет всемирного листопада, Запах милого тленья от руки восковой, С низким поклоном листья в воздухе Летнего Сада, Медленно прохожу по золотой мостовой. Тверже по мертвым листьям, по савану первого снега, Солоноватый привкус поздних осенних дней, С гиком по звонким камням летит шальная телега, Трижды прекрасна жизнь в жестокой правде своей. 30 августа 1921 5. Любовь Снова воздух пьяного марта, Снова ночь моего обручения. Селениты на крыше играют в карты, И я попросил разрешения. У теплой трубы занимаю место, Голоса звенят колокольцами: "Пять алмазов... на карте ваша невеста". Пальцы крупье с белыми кольцами. Дворники спят. Ворота закрыты. Свет погас за окошками. "Дама бубен," - кричат Селениты Голубые, с длинными ножками. Небо лунную руку простерло, Страшный крик за оградою, Я хватаю крупье за горло И прямов прошлое падаю. Навстречу зимы летят снежками, Царскосельские зимы, синие. Первая любовь с коньками И шубка в вечернем инее. В черном небе ветки и гнезда, Прыгнет белка, снежок осыпав... Ближе, ближе... Тускнеют звезды От каблуков и обозных скрипов. Ближе... Винтовка и песни в вагоне, В колокол трижды ударили, Плачет женщина на перроне, Провожая глазами карими. О, берег серпуховской квартиры, После моря такого бурного. Очнулся и слышу звоны лиры С потолка лазурного. Мне ли томиться лунной любовью? Сердце. Сердце мое беспощадное! Елена, девственной кровью Утоли мое тело жадное. 1921 6. * * * Е. Люком Я этим грезил до сих пор, Ты лучшими владела снами. Черти последний приговор Тупыми легкими носками. О, лебединый сгиб руки, И как заря колен дыханье, Сереброкрылые значки, Небесное чистописанье. Одна душа за всех плывешь И каждая душа на сцене Не помнит ярусов и лож, Качаясь чайкой в белой пене. Уже над нежною толпой В сто тысяч вольт пылают свечи, И слава солнечной фатой Покрыла матовые плечи. 7. * * * Торговец тканями тонкинскими, Штанами хрустнув чесучовыми, На камень сел, шоссе сыреет, И легкий вечер пахнет маками. Как на фарфоровом кофейнике Простые травы веют Азией,- Репейник за спиной тонкинца Канаву делает Китаем. Две дачницы с болонкой розовой Проходят по шоссе: "Дитя мое, Я ложа брачного с китайцем Не разделяла бы, хотя..." 8. Твое имя Луна населена словами: В кустах шарики-ежи, На льдах томные моржи, На ветвях соловьи и кукушки, А имя твое - царица слов, Живущих в лунных морях. Царице морской Прислуживают дельфины: Слава, любовь, левкой. 9. * * * Дао изначальный свет Желтую бросает тень, Если ты большой поэт - На тебе почиет вень. Ветки легкие олив Или северной сосны Для тебя гиероглиф Желтой райской вышины. Ты не пробуй разбирать, Хитрых знаков не пытай, Только сердцем надо знать, Что и в небе есть Китай! 10. * * * Е. А. П-ой В голубом прозрачном крематории Легкие истлели облака, Над Невою солнце Евпатории, И вода светла и глубока. Женщина прекрасная и бледная У дубовой двери замерла, Сквозь перчатку жалит ручка медная, Бьет в глаза нещадный блеск стекла. "Милое и нежное создание, Я сейчас у ног твоих умру, Разве можно бегать на свидание В эту нестерпимую жару? Будешь ты изменой и утратою Мучиться за этими дверьми, Лучше обратись скорее в статую И колонну эту обними!" Дверь тяжелая сопротивляется, Деревянный темно-красный лев От широкой рамы отделяется И увещевает нараспев: Он и сам меняет очертания, Город с длинным шпилем золотым. Дождь над Темзой, север - Христиания, А сегодня виноградный Крым! Скоро осень и у нас, и за морем, Будет ветер над Невой звенеть, Если тело можно сделать мрамором, Ты должна скорей оцепенеть! Все равно за спущенными шторами Он совсем не ждет твоих шагов, Встретишься с уклончивыми взорами И вдохнешь струю чужих духов. Женщина к колонне приближается, Под горячим золотым дождем, Тело, застывая, обнажается, И прожилки мрамора на нем. Будет он винить жару проклятую И напрасно ждать ее одной, Стережет задумчивую статую У его подъезда лев резной. 1921 11. * * * Цветут видения — так хочешь ты, душа, Когда же ты молчишь, сиянием дыша, Сквозят видения нежнее дымки слабой, И часто в дождь и ветр средь вянущих болот С глазами жадными, раскрыт широкий рот, Моя душа сидит коричневою жабой. 12. * * * Всю комнату в два окна, С кроватью для сна и любви, Как щепку несет волна, Как хочешь волну зови. И, если с небом в глазах Я тело твое сожму, То знай: это только страх, Чтоб тонуть не одному. 13. Сон Я проснулся, крича от страха, И подушку и одеяло Долго трогал руками, чтобы Снова хобот его с размаха Не швырнул меня прямо в небо Или в сумрак черной утробы. Никого с такими клыками И с такими злыми глазами Я не видел, о, я не видел, И такого темного леса, И такого черного страха Я не ведал, о, я не ведал. Я зажег свечу и поставил Трепетно к изголовью... Чтоб утишить биенье сердца, Взял трактат о римском праве И раскрыл его на "условье Действительной купли-продажи". Я пошел и жены, спокойно Спавшей, волосы поцелуем Шевельнул и вернулся тихо, Но едва задремал я, бурно Зазмеился песок, волнуем Винтообразным ветром. Длинношеюю голову скрыл я, И мою двугорбую спину Охватило ветром свистящим И от свиста стал я змеиться И пополз удавом в долину И проснулся вновь настоящим. Но подумал, строгий и гордый: То далекой памяти море Мне послало терпкие волны. Разрывая тела и морды, Море памяти мне отворит Настоящее счастье жизни. 14. Война Анатолию Колмакову Араб в кровавой чалме на длинном паршивом верблюде Смешал Караваны народов и скрылся среди песков Под шепот охрипших окопов и кашель усталых орудий И легкий печальный шорох прильнувших к полям облаков. Воробьиное пугало тщетно осеняет горох рукавами: Солдаты топчут пшеницу, на гряды ложатся ничком, Сколько стремительных пуль остановлено их телами, Полмира пропитано дымом словно густым табаком. Все одного со мной сомнительного поколенья, Кто ранен в сердце навылет мечтой о кровавой чалме, От саранчи ночей в себе ищите спасенья Воспоминанья детства зажигайте в беззвездной тьме! Вот царскосельский дуб, орел над прудом и лодки, Овидий в изданье Майнштейна, растрепанный сборник задач, В нижнем окне сапожник стучит молотком по колодке, В субботу последний экзамен, завтра футбольный матч. А летом балтийские дюны, янтари и песок и снова С молчаливыми рыбаками в синий простор до утра!... Кто еще из читателей «Задушевного Слова» Любит играть в солдатики?... Очень плохая игра... 1921 15. * * * Мне детство приснилось ленивым счастливцем, Сторожем сада Екатеринина, Ворота "Любезным моим сослуживцам", Поломан паром, и скамейка починена. Пройдет не спеша по скрипучему снегу В тяжелой овчине с заплатами козьими, А время медлительно тащит телегу, И блещет луна золотыми полозьями. Я сам бы на розвальнях в небо поехал, А ну-ка заложим каурого мерина... Ворота открыл, из пахучего меха Посыпались звезды... Дорога потеряна. В пустой океан на оторванной льдине Блаженно, смертельно и медленно едется, Ни крыши, ни дыма в зияющей сини... Эй шуба, левее... Большая Медведица... Куда мои сани девались и льдина, Разрезала воздух алмазная палица, Хватаю себя — рукавицы, овчина И лед под ногами... А если провалится? 1921 16. * * * Я приснился себе медведем И теперь мне трудно ходить — Раздавил за столом тарелку, А в ответ на нежный укор Проворчал: "Скорлупку ореха Я не так еще раздавлю!" Даже медом грежу я, даже Лапу сунул в рот и сосу. Что же делать в этой берлоге, Где фарфоровые сервизы Не дают вздохнуть от души? Уведи меня, Варя, в табор,— С безымянного пальца скинув, В нос продень кольцо золотое И вели мне плясать под песни, Под которые я мурлычу, И сейчас у тебя в ногах! О, теперь я совсем очнулся: Больше я не медведь, но кто я? Отрок, радостно подраставший На парадах в Царском Селе? Или юноша—парижанин, Проигравший деньги на скачках, Все что брат прислал из России, Где его гвоздильный завод? Или тот, кто слушал Бергсона В многолюдном колледже, или Тот, кто может писать стихи? Маленькая, ты не поверишь, Что медведь я и парижанин, Царскосел, бергсонист, писатель И к тому же я сумасшедший, Потому что мне показалось, Что и Нельдихен — это я! 17. Аэроплан В древности Виланд в птичьих перьях, ДЕдал на тающих крылах - В средневековых же поверьях Ведьмы летали на козлах... Тщетно гадал седой алхимик, Лучше летать учил колдун: В кожу втираньями сухими Под заклинанья слов и струн. Если когда и мог присниться Под небеса задутый шар, Но не такая - ужас - птица В туче не больше чем комар. В страхе друзьям дикарь расскажет: Клювом неистово вертя, Не трепеща крылами даже, Птицы-чудовища летят. Сверху хозяин-европеец, Завоеватель, бог, пилот, Ветер подмяв, под небом реет, Сам направляя птичий лет. Вот он согнулся, в пропасть глядя, Смерть или руль в руке держа... Как хорошо гудит в прохладе, Блещущий солнцем круг ножа! 1918 18. Автомобиль Сергею Оцуп Яростный рев сомкнутых уст, Гневная дрожь, рванул, понес, И на песке примятом хруст Мягких и розовых колес. Сердце исправное стучит, Клапанов мерен перебой, Сверху для бега все ключи: Сердце стучит само собой! Только столбов мгновенный ряд, Да ворчунов-прохожих злит Голубоватый едкий яд, Долго не тающий в пыли. Сколько тяжелых как слоны, Легких и быстрых как челнок, Как они могут звать и ныть, Как у них много быстрых ног. Фары горят, стучит скелет, Газы упругие пыхтят, Только тягучий едкий след, Только столбов мгновенный ряд. 1919 19. * * * Синий суп в звездном котле, Облаков лимонные рощи, А на маленькой круглой земле Едет жучок—извозчик... "Погоняй, извозчик, скорей... Направо... у тех дверей!.." "Дай-ка сдачи! Ну же, проснись!.." Фонари у парадного стойла, Но клячонка глянула ввысь И хлебнула небесного пойла... Сдачи? Неуловима, нет, Еле зримая пыль монет! Только бы устоять на ветру, Сдунет, сдунет с земли покатой В синюю, как море, дыру С западной каймой розоватой... Тонет, тонет в котле золотом Мой извозчик с тонким кнутом? Вот еще колея и грязь — Все следы осеннего плача — Но мелькнули спицы, взнесясь, Как комарик пискнула кляча... Я один на гладкой земле — Крошка хлебная на столе. Больше не вздремнет у ворот Мой неуследимый извозчик, Звездочету ли брань пошлет В телескоп голодный и тощий? Чуть приметна колес стезя... Верно и в телескоп нельзя?.. Улетай, улетай, улетай! Устою ли, к дверям прижатый? Как песчинка сам внезначай [орф. ист. сохранена] Пролечу по земле покатой, Словно сахар в горячей мгле Распущусь в золотом котле. 20. * * * В легко подбрасывающем автомобиле Губы его изредка закрывали мои глаза. "Для любви, для любви этот шелест несущих крылий",- Быстро летящим шепотом он сказал. Пробегали над нами смеясь деревья, Но строгая не улыбалась звезда, И вдруг я увидела дым кочевья, Где это тело расцветало, не знаю когда. Как по звездной, золотистой нитке Память искрой взбегала. Вспыхнул дымный луг, И луна заглянула в качаемый полог кибитки, Где глаза мои смуглый и белозубый целует друг. 21. Концерт Дрогнули два-три листочка липок, Мы глаза смежили от жары, И вступили голосами скрипок В первую сонату комары. Самого взыскательного слуха Эти скрипачи не оскорбят, Внятно на виолончели муха Заиграла около тебя. Море и песок сухой и мелкий, И на рампе миллион свечей, Замирают медные тарелки Чуть позванивающих лучей. Дирижер скрывается за краем Облаков, уже пора назад... Где-то брызнуло собачьим лаем И веселым хохотом солдат. 22. Элегия О, жизнь моя. Под говорливым кленом И солнцем проливным и легким небосклоном Быть может ты сейчас последний раз вздыхаешь, Быть может ты сейчас как облако растаешь... И стаи комаров над белою сиренью Ты даже не вспугнешь своей недвижной тенью, И в небе ласточка мелькнет не сожалея И не утихнет шмель вокруг цветов шалфея. О жизнь! С дыханьем лондонских туманов Смешался аромат Хейямовских Диванов. Джульета! Ромео! Веронская гробница В цветах и зелени навеки сохранится. О, жизнь моя. А что же ты оставишь, Студенческий трактат о Цизальпинском праве, Да пару томиков стихов не очень скучных, Да острую тоску часов благополучных, Да равнодушие у ветреной и милой, Да слезы жаркие у верной и постылой, Да тело тихое под говорливым кленом И солнцем проливным и легким небосклоном. 23. Осень I Осень осыпает листья — Отменили трамвайные билеты Пороша по первопутку — Нафталин отрясается с шубы, Ее достают из красного Сундука, где она лежала летом — Даже заяц к зиме красит шкуру! Слишком долго домов не чинили — Оползают песчаные дюны, Осыпается штукатурка — Ветер времени стены обветрил — Это осень, Елена! Я спешу в осеннем трамвае, Он осыпал листья билетов, И стоит кондуктор, как дерево Голое под влажным ветром. Покрывая птичий дискант И позваниванья трамвая, Слева ухнул каменный бас: "Ты скажи, дом Зингера с шаром Прозрачным на руках у женщин Над стеклом и железом крыши, Любишь ли ты позднюю осень?" И с пролета передней площадки Гранитный дом Вавельберга Мне сверкнул озерами стекол Зеркальных с переливами такими, Как на глади озер Женевских, Когда в их холоде зыбком Радуга изогнется. Я услышал ответ, Елена: "Мы ничем не хуже Монблана, Может быть, поменьше и только, Жаль тебе осеннего снега? Пусть и наши кряжи белеют! Есть архангелы-небоскребы В райских кущах Нью-Йорка — Эти не чета Гималаям: Поживей каскадов брюзгливых Освежают их паровозы — На плато бетонных площадок Садятся гарпии—птицы — И проглатывают шум и ветер Стальными клювами—винтами! Мы печами делаем лето. В наших раковинах плачет осень! И я слышал, где-то на Охте Фабрика одобрительно завыла Протяжным гудком вечерним: "Да, мы лучше гор сотворенных Косолапым отцом Вселенной!" А дома вздохнули так громко, Как пролетный ветер в ущелье Вздохами морского прибоя. Ветер распластался словами: "Для Поэта. Бога и Неба Одинаковы и бессмертны Здания и снежные кряжи, Улицы и легкие реки, Листопад, отмена билетов, Нафталинный снег и пороша!" Так я встретил осень, Елена! II Ты не слышала тяжких камней, Только ветер с моря коснулся Ситцевых занавесов белых В окне деревянного дома Против Тучкова Буяна. Ты томилась встречей осенней, И дрожью милой газели Трепетало легкое тело С родинкой на левой груди! Жаль, что утром плохо кормили Голубым электрическим сеном Добрые стада трамваев И они от голода стали, Грустно глядя друг другу под номер. Мне пришлось по талому снегу Хлюпая, пешком пробираться К этой густолиственной сени Голубых с цветами обоев, К шелковой мураве дивана! Нацеди из ключа кувшина Мне холодной влаги: устал я, Пробираясь к милой дубраве. Ах, костер развела ты в печке! Сядем на пол, красный от света, Дай мне руки: осень шагает По зеленым Невским зыбям, А мы с тобою, как будто Негр и негритянка Под летним потолком неба У костра африканской луны. Ведь для негра мускусный запах Кожи милой и шлепающие губы — Такая же дорога к бессмертью, Как для меня завиток волос Твоих — за коралловым ухом; Где кожа так душно пахнет, Как дорожки "Летнего сада": Червонной вервеной листьев, В холодеющем ветре поэм, Осенних поэм, Елена! 1920 24. В деревне I Как папиросная бумага листья Шуршат, я под навесом крыши в глине, Зеленой рамой охватившей стекла Воды,— стою над зыбким отраженьем Своим и наклонившейся избы И думаю об Анатоле Франсе. Когда в лицо мне веет ветер свежий Весенними холодными полями, Иль, повернув глаза к уютным хатам, Слежу прогромыхавшую телегу,— Над этой простодушною природой Истории я слышу шумный лет. В обыкновенной русской деревушке Всемирные виденья воскресают И если верить кругу превращений (А я не верю), здесь найдется даже Аббат с непостоянством роялиста, Принявший облик русского попа. В воспоминании французских строчек Я даже место нахожу свое — Поэта - зрителя и мещанина, Спасающего свой живот от смерти, И прохожу в избу к блинам овсяным Крестьянина — Вандейского потомка II Собака лает на телегу так же, Как петухи па колесницу Феба, Катящуюся в небесах,— средь лая И звонкогорлых песен петушиных. На медленно всходящий красный шар Мы едем, я и мой хозяин рядом. Когда он огибает льдистым кровом Одетый грязным ручеек дорожный, Мне кажется, что мету объезжает На колеснице римлянин в тунике, Которая по случаю мороза Обращена в запашистый зипун. "Куда мы?"— спрашиваю я у ветра, Но ветер выше глинистой дороги И наших подорожных направлений, И только проходящая корова, Остановившись за большой нуждою, Задумчиво и медленно мычит. Мы говорим о людях и о Боге, Придумавших друг друга, и о том, Что без пяти коров вести хозяйство Невыгодно... Качается телега И лошадиный хвост и две ноги Над проползающей назад дорогой. III Проснулся на душистом сеновале... Уже три дня я ничего не помню О городе и об эпохе нашей, Которая покажется наверно Историку восторженному эрой Великих преступлений и геройств. Я весь во власти новых обаяний, Открытых мне медлительным движеньем На пахоте навозного жука. В тот миг под пахаря земля бежала, Ложась свежо слоистыми пластами Направо от сверкающей дуги. Тот человек простым и мудрым делом Усердно занятый, забыл наверно, Что мы живем в особенное время, А я тем более: мое вниманье — На дерне срезанном со мною рядком, Где медленно ползет навозный жук. Какие темно-синие отливы, Какая удивительная поступь, Как много весу в этом круглом теле, Переломившем желтую травинку, И над глазами золотые брови Я кажется заметил у него. Он копошился, я его потрогал, И пробуждением земли весенней Почуяла горячая ладонь, А ухо, вместо рассуждений мудрых О переменах, различило ропот От крыл быстро-летящих диких уток. 1918
      [Оцуп Н., Град, Изд-во "Цеха поэтов", Петроград, 1921]

Реклама необходима...