Анна Ахматова 
      
      Тростник
      1. Надпись на книге М.Лозинскому Почти от залетейской тени В тот час, как рушатся миры, Примите этот дар весенний В ответ на лучшие дары. Чтоб та, над временами года, Несокрушима и верна, Души высокая свобода, Что дружбою наречена,- Мне улыбнулась также кротко, Как тридцать лет тому назад... И сада Летнего решетка, И оснеженный Ленинград Возникли,словно в книге этой Из мглы магических зеркал, И над задумчивою Летой Тростник оживший зазвучал. Май 1940 2. Муза Когда я ночью жду ее прихода, Жизнь, кажется, висит на волоске. Что' почести, что' юность, что' свобода Пред милой гостьей с дудочкой в руке. И вот вошла. Откинув покрывало, Внимательно взглянула на меня. Ей говорю: "Ты ль Данту диктовала Страницы Ада?" Отвечает: "Я". 1924 3. Художнику Мне все твоя мерещиться работа, Твои благословенные труды: Лип, навсегда осенних, позолота И синь сегодня созданной воды. Подумай, и тончайшая дремота Уже ведет меня в твои сады, Где, каждого пугаясь поворота, В беспамятстве ищу твои следы. Войду ли я под свод преображенный, Твоей рукою в небо превращенный, Чтоб остудился мой постылый жар?.. Там стану я блаженною навеки И, раскаленные смежая веки, Там снова обрету я слезный дар. 1924 4. * * * Здесь Пушкина изгнанье началось И Лермонтова кончилось изгнанье. Здесь горных трав легко благоуханье, И только раз мне видеть удалось У озера, в густой тени чинары, В тот предвечерний и жестокий час - Сияние неутоленных глаз Бессмертного любовника Тамары. Кисловодск, 1927 5. * * * Если плещется лунная жуть, Город весь в ядовитом растворе. Без малейшей надежды заснуть Вижу я сквозь зеленую муть И не детство мое, и не море, И не бабочек мрачный полет Над грядой белоснежных нарциссов В тот какой-то шестнадцатый год... А застывший навек хоровод Надмогильных твоих кипарисов. 1928 6. * * * Тот город, мной любимый с детства, В его декабрьской тишине Моим промотанным наследством Сегодня показался мне. Все, что само давалось в руки, Что было так легко отдать: Душевный жар, молений звуки И первой песни благодать - Все унеслось прозрачным дымом, Истлело в глубине зеркал... И вот уж о невозвратимом Скрипач безносый заиграл Но с любопытством иностранки, Плененной каждой новизной, Глядела я, как мчатся санки, И слушала язык родной. И дикой свежестью и силой Мне счастье веяло в лицо, Как будто друг от века милый Входил со мною на крыльцо. 1929 7. * * * Одни глядятся в ласковые взоры, Другие пьют до солнечных лучей, А я всю ночь веду переговоры С неукротимой совестью своей. Я говорю: "Твое несу я бремя Тяжелое, ты знаешь, сколько лет". Но для нее не существует время, И для нее пространства в мире нет. И снова черный масленичный вечер, Зловещий парк, неспешный бег коня. И полный счастья и веселья ветер, С небесных круч слетевший на меня. А надо мной спокойный и двурогий Стоит свидетель... о, туда, туда, По древней подкапризовой дороге, Где лебеди и мертвая вода. 1936 8. * * * От тебя я сердце скрыла, Словно бросила в Неву... Прирученной и бескрылой Я в дому твоем живу. Только ночью слышу скрипы. Что там - в сумраках чужих? Шереметьевские липы... Перекличка домовых... Осторожно подступает, Как журчание воды, К уху жарко приникает Черный шепоток беды - И бормочет, словно дело Ей всю ночь возится тут: "Ты уюта захотела, Знаешь, где он - твой уют?" 1936 9. * * * И упало каменное слово На мою еще живую грудь. Ничего, ведь я была готова. Справлюсь с этим как-нибудь. У меня сегодня много дела: Надо память до конца убить, Надо, чтоб душа окаменела, Надо снова научиться жить. А не то... Горячий шелест лета Словно праздник за моим окном. Я давно предчувствовала этот Светлый день и опустелый дом. 1939 10. * * * Уже безумие крылом Души закрыло половину, И поит огненным вином, И манит в черную долину. И поняла я, что ему Должна я уступить победу, Прислушиваясь к своему Уже как бы чужому бреду. И не позволит ничего Оно мне унести с тобою, Как ни упрашивай его И как ни докучай мольбою: Ни сына страшные глаза - Окаменелое страданье,- Ни день, когда пришла гроза, Ни час нежданного свиданья, Ни милую прохладу рук, Ни лип взволнованные тени, Ни отдаленный легкий звук - Слова последних утешений. 4 мая 1940, Фонтанный Дом 11. Клеопатра Уже целовала Антония мертвые губы, Уже на коленях пред Августом слезы лила... И предали слуги. Грохочут победные трубы Под римским орлом, и вечерняя стелется мгла. И входит последний плененный ее красотою, Высокий и статный, и шепчет в смятении он: "Тебя - как рабыню... в триумфе пошлет пред собою..." Но шеи лебяжьей все так же спокоен наклон. А завтра детей закуют. О, как мало осталось Ей дела на свете - еще с мужиком пошутить И черную змейку, как будто прощальную жалость, На смуглую грудь равнодушной рукой положить. 1940 12. * * * 1 Не недели, не месяцы - годы Расставались. И вот наконец Холодок настоящей свободы И седой над висками венец. Больше нет ни измен, ни предательств, И до света не слушаешь ты, Как струится поток доказательств Несравненной моей правоты. 1940 2 И, как всегда бывает в дни разрыва, К нам постучался призрак первых дней, И ворвалась серебрянная ива Седым великолепием ветвей. Нам, исступленным, горьким и надменным, Не смеющим глаза поднять с земли, Запела птица голосом блаженным О том, как мы друг друга берегли. 1944 3. Последний тост Я пью за разоренный дом, За злую жизнь мою, За одиночество вдвоем, И за тебя я пью,- За ложь меня предавших губ, За мертвый холод глаз, За то, что мир жесток и груб, За то, что бог не спас. 1934

Реклама необходима...