М. Ф. Пьяных
«Серебряный век» русской поэзии
                        Были святки кострами согреты, 
                            И валились с мостов кареты,
                                И весь траурный город плыл 
                        По неведомому назначенью,
                            По Неве иль против теченья,—
                                Только прочь от своих могил. 
                        На Галерной чернела арка,
                            В Летнем тонко пела флюгарка, 
                                И серебряный месяц ярко
                                    Над серебряным веком стыл.

                            Анна Ахматова. «Поэма без героя»

«Серебряным веком» — в сравнении с «золотым», пушкинским,— принято называть в истории русской поэзии, литературы и искусства конец XIX — начало XX столетия. Если иметь в виду, что у «серебряного века» был пролог (80-е гг. XIX столетия) и эпилог (годы Февральской и Октябрьской революций и гражданской войны), то началом его можно считать знаменитую речь Достоевского о Пушкине (1880 г.), а концом — речь Блока «О назначении поэта» (1921 г.), тоже посвященную «сыну гармонии» — Пушкину. С именами Пушкина и Достоевского связаны две основные, активно взаимодействующие между собой тенденции в русской литературе как «серебряного века», так и всего XX столетия — гармоническая и трагедийная.

Начиная рассказ о «серебряном веке», хочу уведомить читателей, что я намерен в нем широко цитировать (именно цитировать, а не излагать) высказывания непосредственных участников литературной жизни того времени: Д. Мережковского, Н. Бердяева, А. Блока, К. Чуковского, Г. Федотова, А. Ахматовой, В. Маяковского, Г. Иванова и других, чтобы донести до нынешних читателей их живые голоса, мысли и впечатления, не искаженные пересказом, увидеть поэтов и поэзию той поры не только извне, из нашего времени, но и изнутри, их же глазами. К тому же суждения поэтов, литераторов и философов начала XX века многим до сих пор остаются малоизвестными.

Для понимания поэзии «серебряного века» надо знать особенности ее художественного мировосприятия. Д. С. Мережковский отмечал: «Наше время должно определить двумя противоположными чертами — это время самого крайнего материализма и вместе с тем самых страстных идеальных порывов духа. Мы присутствуем при великой, многозначительной борьбе двух взглядов на жизнь, двух диаметрально противоположных миросозерцании. Последние требования религиозного чувства сталкиваются с последними выводами опытных знаний».1)

Из дальнейших размышлений Мережковского следовало, что в художественной литературе философскому материализму соответствовали натурализм и реализм, а идеализму — импрессионизм, символизм, идеальная поэзия. Мережковский не без оснований считал, что будущее принадлежит художественному идеализму, идеальной поэзии. Во всяком случае, история ближайшего будущего показала, что господствующим художественным мировосприятием и стилем «серебряного века» стал символизм, то есть новая форма романтизма. В 1910-е годы черты романтизма по-новому проявились в таких соперничавших между собой течениях, как футуризм, акмеизм и новокрестьянская поэзия, которые, творчески полемизируя с символизмом, вместе с тем по-своему развивали его традиции.

Истоки новых течений в русской литературе «серебряного века» (их вместе стали именовать модернизмом) уходят в 80-е годы — пору глухого безвременья, или межвременья, которые явились своеобразной кухней нового литературного столетия. Поэзия тех лет представлена именами С. Надсона, К. Случевского, А. Апухтина и К. Фофанова, их творчество отмечено переходными свойствами: реалистическая поэтика постепенно сменяется романтической, а гнетущая атмосфера современной действительности все заметнее воспринимается в свете романтических идеалов.

Особенно значительна роль — в постижении высоких идеалов любви, добра и красоты — великого русского философа и замечательного поэта В. С. Соловьева, духовное наследие которого оказало глубокое воздействие на поэзию русских символистов, прежде всего на А. Блока и А. Белого. Блок, выступая 15 августа 1920 года в Вольной философской ассоциации («Вольфиле») с докладом «Владимир Соловьев и наши дни», очень верно сказал: «Владимиру Соловьеву судила судьба в течение всей его жизни быть духовным носителем и провозвестником тех событий, которым надлежало развернуться в мире. Рост размеров этих событий ныне каждый из нас, не лишившийся зрения, может наблюдать почти ежедневно. Вместе с тем каждый из нас чувствует, что конца этих событий еще не видно, что предвидеть его невозможно, что свершилась лишь какая-то часть их — какая, большая или малая, мы не знаем, но должны предполагать скорее, что свершилась часть меньшая, чем предстоит».2)

После Октябрьской революции произведения Вл. Соловьева были практически изъяты из научного и культурного обихода, что нанесло громадный ущерб литературе, искусству, философии и духовной жизни нашего народа. Ныне наследие Вл. Соловьева стало возвращаться к читателям; оно призвано помочь сегодняшнему духовному возрождению, прежде всего возрождению высоких нравственных и эстетических идеалов.

Поэты-восьмидесятники, о которых шла речь выше, во многом подготовили почву для появления так называемых декадентов 90-х годов, или, иначе говоря, старшего поколения символистов: Д. Мережковского, 3. Гиппиус, Ф. Сологуба, В. Брюсова, К. Бальмонта, Инн. Анненского и других. Декадентство в данном случае означало разрыв с идейным наследием революционной демократии и народничества, сосредоточенность на сложном внутреннем мире собственного «я» (индивидуализм) и особого рода эстетизм, связанный с болезнью красоты (в духе «Цветов зла» Ш. Бодлера). В 900-е годы, когда к старшим символистам присоединились младшие (А. Блок, А. Белый, Вяч. Иванов и другие), они стали искать исцеления от недугов декадентства в духовно-религиозных, нравственно-эстетических, национальных и общечеловеческих идеалах, пытаясь совместить общественные устремления с личными и даже интимными. Примером такого соединения является блоковский образ родины — невесты и жены. Искомая гармония в творчестве символистов нередко имеет отпечатки пережитой «муки идеала» (Инн. Анненский), содержит в себе черты трагизма, рожденные в столкновениях идеалов с действительностью.

Начало XX литературного столетия внутренне связано с его концом, который пришелся на наше время. Как и веком раньше, наша литература сегодня столкнулась с проблемами крушения и возрождения идеалов, переоценки всех ценностей, созданием новых жизнетворческих и жизнестроительных концепций, соперничеством реализма и романтизма, материализма и идеализма, альтруизма и всех разновидностей эгоизма. Вот почему поэзия «серебряного века», отразившая в себе эти проблемы и устремления, интересна сегодня не только для познания нашего прошлого, но и для, постижения духовно-нравственных и эстетических процессов настоящего и будущего.

Истоком многих социально-психологических, духовно-нравственных и художественных тенденций, характерных для «серебряного века», стала знаменитая речь Достоевского, произнесенная на празднествах, посвященных открытию памятника Пушкину в Москве в 1880 году. Она проникнута двумя взаимосвязанными идеями, не утратившими своего значения и в наши дни: идеей примирения и гармонизации враждующих сил в жизни и в литературе, в сознании каждого человека, прежде всего мыслью о необходимости взаимопонимания между интеллигенцией и народом, и, во-вторых, идеей всемирной отзывчивости русской души, ее устремленности к общечеловеческим ценностям и идеалам. Символом гармонии и всемирной отзывчивости для Достоевского, а также и для других русских писателей стал гений «золотого века» русской литературы — Пушкин. Весьма знаменательно, что всеобщую потребность в гармоническом начале острее других ощутил писатель, который глубже всех чувствовал и осознавал нарастание трагических противоречий русской жизни, неотвратимо ведущих к социальному взрыву. Особенно опасным он считал нигилистическое отношение к христианским духовно-нравственным идеалам.

К сожалению, призыв Достоевского к «смирению», к достижению сопряжения и гармонии между противоборствующими силами и устремлениями был воспринят многими — и на Пушкинских торжествах 1880 года, и в последующее время — весьма превратно или крайне односторонне. Едва ли не до наших дней просуществовало понимание «смирения» как рабского примирения с самодержавным строем и отказа от революционной борьбы, тогда как на самом деле оно означало усмирение собственной гордыни во имя обретения личной свободы и свободы для других, необходимость работы над собой и труда на народной ниве. Духовно-нравственное преображение народа и каждого человека автор речи о Пушкине связывал с деятельной устремленностью к общечеловеческим христианско-гуманистическим идеалам, в то время как русские социалисты, с которыми полемизировал Достоевский, в большинстве своем видели грядущую свободу и революцию без Христа. Когда совершилась Октябрьская революция, Блок в гениальной поэме-трагедии «Двенадцать», развивая традиции Достоевского и Пушкина, показал, как «свобода... без креста» ведет к вседозволенности и разгулу эгоистических страстей, к паразитическому отношению к жизни и ее красоте, к превращению человека в паршивого пса, и только чувство трагической вины перед загубленной человеческой красотой зажигает в душе свет христианской любви, сострадания и гуманизма.

В феврале 1921 года автор «Двенадцати» и «Скифов», образующих поэтическую дилогию о «русском строе души» в революционную эпоху, выступил с речью «О назначении поэта», в которой философски обобщил не только свой творческий опыт в свете пушкинского идеала, но и творческий опыт постижения трагического и гармонического всей русской поэзией «серебряного века», начавшегося с речи Достоевского о Пушкине. Итогам этого периода были посвящены также два сборника» вышедшие в том же году. Один назывался: «Достоевский и Пушкин. Речь и статья Ф. М. Достоевского. Статьи: А. Волынского, К. Леонтьева, Гл. Успенского. Редакция А. Л. Волынского» (СПб., Парфенон, 1921). Второй был озаглавлен почти так же: «Пушкин. Достоевский» (Пб., издание Дома литераторов, 1921). Здесь в разделе «Пушкин» были напечатаны: «Декларация о ежегодном всероссийском чествовании памяти Пушкина в день его смерти», стихотворение М. Кузмина «Пушкин», статьи «О назначении поэта» А. Блока, «Колеблемый треножник» В. Ходасевича, «Общественные взгляды Пушкина» А. Ф. Кони, «Проблемы поэтики Пушкина» Б. Эйхенбаума. А в раздел «Достоевский» вошли статьи А. Рорнфельда «Два сорокалетия» и А. Ремизова «Огненная Россия».

Особое значение проблематика Пушкина и Достоевского, связанная с Петербургом как столицей Российской империи, с темой самодержавия и бунта против него, с культурным, духовно-нравственным и эстетическим наследием, имела для петербургских поэтов «серебряного века», которые не только своим творчеством, но и своей жизнью были связаны с судьбами Северной Пальмиры. Развивая традиции «Медного Всадника» и петербургских романов Достоевского, Блок, Маяковский, Ахматова и другие поэты создают свои образы Петербурга «серебряного века», который стал веком трех русских революций, первой мировой войны и концом императорского периода русской истории.

Все поэты «серебряного века» так или иначе, творчески или житейски, тяготели к двум основным культурным и административным центрам России — Петербургу или Москве. В каждом центре культивировались свои духовные и художественные традиции: в Петербурге преимущественно западнические, в Москве преимущественно славянофильские. Это, конечно, не означало, что в Петербурге жили только западники, а в Москве — славянофилы. Речь идет об основных тенденциях, которые оставались в силе, если даже такой поэт западного склада характера и культуры, как Брюсов, был москвичом, а такой петербуржец, как Блок, стал гениальным выразителем «русского строя души» своего времени.

Интересные и яркие характеристики двум столицам, их непохожему ритму, стилю и содержанию жизни, разной роли в судьбах народа, государства и культуры дал философ русской духовности Г. П. Федотов в статье «Три столицы» (1926).3)

Петербург, построенный как новая столица Российского государства, как новый центр национальной культуры, литературы и искусства, научной, религиозной, философской и общественно-политической мысли, никогда нс утрачивал своих национальных особенностей, а со временем все полнее и глубже раскрывал их в свете общечеловеческих идей и идеалов. Европейские идеи становились в Петербурге орудиями и средствами обработки материала русской жизни. Эти идеи придавали петербургской жизни, в сравнении с более спокойной, патриархальной и созерцательной московской жизнью, действенный, активный, напряженно-деловой и целеустремленный характер. Однако эта действенность в условиях Петербурга не оставалась чисто западной — рационально организованной, строго регламентированной и пунктуальной: обстоятельства русской действительности придавали ей напряженно-нервный, страстный, обостренно драматический, сбивчивый, подчас бестолковый, нередко фантасмагорический характер, который чувствовался как в ритме самой петербургской жизни, так и в образах Петербурга, запечатленных в творчестве Пушкина, Гоголя, Некрасова, Достоевского, Блока, Белого, Маяковского, Ахматовой...

Образ Петербурга, увиденный глазами русских писателей, нашел свое отражение в книгах известного краеведа Н. П. Анциферова «Душа Петербурга», «Петербург Достоевского», «Быль и миф Петербурга», изданных в начале 1920-х годов. О Петербурге, перерабатывающем природный материал человеческой жизни в духовную» интеллектуальную, нравственно-эстетическую и социальную энергию, в энергию культуры, хорошо сказал Г. П. Федотов. «Ужасный город, бесчеловечный город! Природа и культура соединились здесь для того, чтобы подвергать неслыханным пыткам человеческие души и тела, выжимая под тяжким давлением прессов эссенцию духа».4)

«Серебряный век» русской поэзии пришелся на конец петербургского периода русской истории, отмеченного тремя революциями. Их колыбелью был Петербург. Здесь родилась идея русского бунта против самодержавной государственности, запечатленная в «Медном Всаднике» Пушкина. Знаменательно, что идея рождалась не как идея социально-экономическая, а как идея социально-нравственная, как идея бунта во имя социальной справедливости. Она получила свое развитие в романах Достоевского, благодаря которым писатель приобрел славу пророка русской революции. Достоевский указал на трагическую опасность разъединения идей революционного социализма с идеями духовно-нравственными, христианскими и нравственно-эстетическими («красота спасет мир»).

Достоевский как пророк русской революции и как проповедник христианского гуманизма оказал глубокое влияние на многих петербургских поэтов «серебряного века». Особенно сильно и по-разному оно сказалось в таких узловых произведениях, связанных с темой неизбежности революционного мятежа и кардинального преображения жизни, как циклы «Город», «Страшный мир», «Ямбы», поэмы «Возмездие» и «Двенадцать» Блока, петербургско-петроградские стихи и поэмы Маяковского, как написанная позднее петербургская повесть Ахматовой «Девятьсот тринадцатый год» (первая часть «Поэмы без героя») и ее стихи о Петербурге, Блоке и Маяковском.

Известный русский философ, автор учения о христианском персонализме, свободе и творчестве Н. А. Бердяев, характеризуя основные особенности главного течения в «русском Ренессансе» начала XX века — символизма, писал: «Поэзия символистов выходила за пределы искусства, и это была очень русская черта. Период так называемого «декадентства» и эстетизма у нас быстро кончился, и произошел переход к символизму, который означал искания духовного порядка, и к мистике. Вл. Соловьев был для Блока и Белого окном, из которого дул ветер грядущего. Обращенность к грядущему, ожидание необыкновенных событий в грядущем очень характерны для поэтов-символистов. Русская литература и поэзия начала века носили профетический5) характер. Поэты-символисты со свойственной им чуткостью чувствовали, что Россия летит в бездну, что старая Россия кончается и должна возникнуть новая Россия, еще неизвестная. Подобно Достоевскому, они чувствовали, что происходит внутренняя революция».6)

Петербургские символисты свои эстетические взгляды и религиозно-философские идеи проповедовали в кружках и собраниях. Известностью пользовались собрания у Мережковских в «доме Мурузи», расположенном на углу Литейного и Пантелеймоновской (ныне ул. Пестеля), и на «башне» у Вячеслава Иванова (Таврическая ул., дом 25, ныне— дом 35). Довольно известными были также собрания у Ф. Сологуба.

Собрания у Мережковских имели преимущественно религиозно-философскую направленность. Их участниками были Ф. Сологуб, Н. Минский, 3. Венгерова, В. Розанов, Н. Бердяев, А. Белый. А. Блок, П. Соловьева (Allegro), М. Шагинян и другие. Участники собраний печатались в журналах «Новый путь» и «Вопросы жизни», выступали в Религиозно-философском обществе. В конце 1908 года дважды с докладами и обществе выступил Блок (см. его статьи «Народ и интеллигенция» и «Стихия и культура»). 30 декабря 1908 года одновременно с Блоком выступил Вячеслав Иванов, прочитавший доклад «О русской идее». Доклады Блока и Вячеслава Иванова вызвали горячее обсуждение, в котором принял участие Мережковский.

Весьма знаменательно и по-своему закономерно, что после поражения первой русской революции петербургские символисты обратились к обсуждению самой главной, наиболее острой и сложной проблемы «серебряного века» — проблемы взаимоотношений между интеллигенцией и народом, которая была поставлена в повестку грядущего столетия еще Достоевским. Эта проблема, получившая глубокое отражение в творчестве символистов, была продолжением спора славянофилов и западников о путях социально-политического и духовно-нравственного развития России в послепетровскую эпоху. Проблема обострялась тем, что ее обсуждение проходило в ситуации, когда, говоря словами Блока, Россия, «вырвавшись из одной революции», жадно смотрела «в глаза другой, может быть более страшной».7)

Конечно, кроме Блока, немногие поэты «серебряного века» с такой же остротой, как он, чувствовали неотвратимость революционного взрыва. Можно даже сказать, что такой трагедийной остроты и глубины в ощущении надвигающихся роковых событий не было ни у кого из его современников. Недаром Ахматова позднее назвала Блока «трагическим тенором эпохи». Большинство поэтов в лучшем случае чувствовали драматическую, а не трагедийную подоснову современной действительности и по-разному реагировали на нее. Многим хотелось забыться от страшного мира в наслаждениях жизнью, любовью, искусством, в «веселом хороводе вокруг кратера вулкана», в упоительном сне и хмеле культуры, о которых говорил Блок. Характерным явлением времени становится театрализация жизни, стремление превратить ее в празднество, в арлекинаду, в карнавал, вроде того, который позднее будет изображен Ахматовой в «Поэме без героя». Наиболее чуткие поэты за такого рода карнавализацией ощущали скрытое приближение социальной катастрофы — национальной и всемирной, а вот Игорь Северянин, как всегда, не унывал, самоуверенно и легкомысленно заявляя: «Я трагедию жизни претворю в грезофарс...»

Другим центром петербургской литературной жизни, кроме квартиры Мережковских, была «башня» Вячеслава Иванова. В отличие от обсуждений у Мережковских и собраний в Религиозно-философском обществе, ночные бдения по средам у Вячеслава Иванова имели в основном эстетический, художественный, артистический уклон. Участниками всех собраний часто были одни и те же люди, но на «башне» они раскрывались главным образом с артистической стороны. Так было прежде всего с самим Вячеславом Ивановым, который в Религиозно-философском собрании выступал, например, с докладом «О русской идее», а у себя на «башне» представал в роли поэтического мэтра, руководителя «поэтической академии». Так было и с Блоком, который на «башне» читал свое стихотворение «Незнакомка», ставшее одной из поэтических эмблем «серебряного века». К. Чуковский так запечатлел чтение Блока: «Я помню ту ночь, перед самой зарей, когда он впервые прочитал «Незнакомку» — кажется, вскоре после того, как она была написана им. Читал он ее на крыше знаменитой башни Вячеслава Иванова, поэта-символиста, у которого каждую среду собирался для, всенощного бдения весь аристократический Петербург. Из башни был выход на пологую крышу,— и в белую петербургскую ночь мы, художники, поэты, артисты, возбужденные стихами и вином — а стихами опьянялись тогда, как вином,— вышли под белесоватое небо, и Блок, медлительный, внешне спокойный, молодой, загорелый (он всегда загорал уже ранней весной), взобрался на большую железную раму, соединявшую провода телефонов, и по нашей неотступной мольбе уже в третий, в четвертый раз прочитал эту бессмертную балладу своим сдержанным, глухим, монотонным, безвольным, трагическим голосом. И мы, впитывая в себя ее гениальную звукопись, уже заранее страдали, что сейчас ее очарование кончится, а нам хотелось, чтобы оно длилось часами, и вдруг, едва только произнес он последнее слово, из Таврического сада, который был тут же, внизу, какой-то воздушной волной донеслось до нас многоголосое соловьиное пение. И теперь всякий раз, когда, перелистывая сборники Блока, я встречаю там стихи о Незнакомке, мне видится: квадратная железная рама на фоне петербургского белого неба, стоящий на ее перекладине молодой, загорелый, счастливый своим вдохновением поэт, и эта внезапная волна соловьиного пения, в котором было столько родного ему».8)

Среди тех, кто посещал собрания у Мережковских и вместе с тем активно участвовал в средах Вячеслава Иванова, был Н. Бердяев. Это он назвал начало XX века «русским Ренессансом» и «серебряным веком».9) Одно время он председательствовал на «башне» и в связи с этим написал об «ивановских средах» специальную статью.10) Позднее Бердяев вспоминал: «Петербургский период моей жизни очень связан с В. Ивановым и его женой Л Д. Зиновьевой-Аннибал, рано умершей. Так называемые «среды» Вяч. Иванова — характерное явление русского ренессанса начала века. На «башне» В. Иванова — так называлась квартира Ивановых на 7-ом этаже против Таврического сада — каждую среду собирались все наиболее одаренные и примечательные люди той эпохи, поэты, философы, ученые, художники, актеры, иногда и политики. Происходили самые утонченные беседы на темы литературные, философские, мистические, оккультные, религиозные, а также и общественные в перспективе борьбы миросозерцании. В течение трех лет (с 1904 по 1907 год.— М. П.) я был бессменным председателем на Ивановских средах. <...> Когда я вспоминаю «среды», меня поражает контраст. На «башне» велись утонченные разговоры самой одаренной культурной элиты, а внизу бушевала революция. Это было два разобщенных мира. Иногда на «среде» появлялись представители революционных течений, например Луначарский, напоминавший о символе «серп и молот». Однажды, когда «среда» была особенно переполнена, был произведен обыск, произведший сенсацию. У каждой двери стояли солдаты с ружьями. Целую ночь всех переписывали. Для меня это не было новостью. Но в общем культурная элита на «башне» была изолирована. «Мистический анархизм», существовавший короткое время, нисколько не приближал к социальному движению того времени. Единственное, что верно, так это существование подпочвенной связи между дионисической революционной стихией эпохи и дионисическими течениями в литературе. В. Иванов был главным глашатаем дионисизма. Он самый замечательный специалист по религии Диониса»11).

У Вячеслава Иванова бывали и молодые акмеисты, которые затем разошлись с ним. По свидетельству Г. Иванова, хозяин «башни» первым высоко оценил талант Анны Ахматовой.

В январе 1913 года в первом номере журнала «Аполлон» акмеисты опубликовали свои программные статьи: «Наследие символизма и акмеизм» Н. Гумилева и «Некоторые течения в современной русской поэзии» С. Городецкого. В первой из них говорилось: «На смену символизму идет новое направление, как бы оно ни называлось, акмеизм ли (от слова akme — высшая степень чего-либо, цвет, цветущая пора) или адамизм (мужественно твердый и ясный взгляд на жизнь), во всяком случае требующее большего равновесия сил и более точного знания отношений между субъектом и объектом, чем то было в символизме. Однако, чтобы это течение утвердило себя во всей полноте и явилось достойным преемником предшествующего, надо чтобы оно приняло его наследство и ответило на все поставленные им вопросы. Слава предков обязывает, а символизм был достойным отцом». Н. Гумилев заявлял, что «новое течение... отдает решительное предпочтение романскому духу перед германским», который преобладал в символизме. Если для германского духа и символизма характерны туманность, «слиянность всех образов и вещей, изменчивость их облика», то «романский дух слишком любит стихию света, разделяющего предметы, четко вырисовывающего линию». Гумилев ориентировал новое литературное течение на восприятие западноевропейских художественных традиций, «В кругах, близких к акмеизму,— писал он,— чаще всего произносятся имена Шекспира, Рабле, Виллона и Теофиля Готье. Подбор. этих имен не произволен. Каждое из них — краеугольный камень для здания акмеизма, высокое напряжение той или иной его стихии». Кроме самого Гумилева ориентация на западноевропейские художественные традиции весьма существенна для М. Кузмина и О. Мандельштама.

В отличие от Гумилева С. Городецкий в своей статье подчеркивал русское национальное начало в акмеизме и в связи с ним рассматривал стихи М. Зенкевича, В. Нарбута и А. Ахматовой. В пылу полемики он даже утверждал, что «символизм не был выразителем духа России... Ни «Дионис» Вячеслава Иванова, ни «телеграфист» Андрея Белого, ни пресловутая «тройка» Блока не оказались имеющими общую с Россией меру». Более воинственно, чем Гумилев, отвергал Городецкий художественное мировосприятие символистов и их поэтику. «Борьба между акмеизмом и символизмом,— писал он,— если это борьба, а не занятие покинутой крепости, есть, прежде всего, борьба за этот мир, звучащий, красочный, имеющий формы, вес и время, за нашу планету Землю. Символизм, в конце концов, заполнив мир «соответствиями», обратил его в фантом, важный лишь постольку, поскольку он сквозит и просвечивает иными мирами, и умалил его высокую самоценность. У акмеистов роза опять стала хороша сама по себе, своими лепестками, запахом и цветом, а не своими мыслимыми подобиями с мистической любовью или чем-нибудь еще. Звезда Маир, если она есть, прекрасна на своем месте, а не как невесомая точка опоры невесомой мечты. Тройка удала и хороша своими бубенцами, ямщиком и конями, а не притянутой под ее покров политикой».

А. Блок, критически относившийся к тем акмеистам, которые, по его мнению, были мало связаны с русской жизнью и в значительной мере ориентировались на заграницу, выделял среди них Ахматову. «Настоящим исключением среди них была одна Анна Ахматова; не знаю, считала ли она сама себя «акмеисткой»; во всяком случае, «расцвета физических и духовных сил» в ее усталой, болезненной, женской и самоуглубленной манере положительно нельзя было найти. Чуковский еще недавно определял ее поэзию как аскетическую и монастырскую по существу. На голос Ахматовой как-то откликнулись, как откликнулись когда-то на свежий голос С. Городецкого, независимо от его «мистического анархизма», как откликнулись на голос автора «Громокипящего кубка» независимо от его «эгофутуризма»12), и на голос автора нескольких грубых и сильных стихотворений13), независимо от битья графинов о головы публики, от желтой кофты, ругани и «футуризма». В стихах самого Гумилева было что-то холодное и иностранное, что мешало его слушать; остальные, очень разноголосые, только начинали, и ничего положительного сказать о них еще было нельзя»14).

В конце 1913 года Блок написал замечательное стихотворение «Анне Ахматовой», в котором запечатлел только обозначавшиеся тогда трагические черты в красоте ахматовской музы. А во время революции, имея в виду стихотворение Ахматовой «Когда в тоске самоубийства...»15), в котором она сделала мужественный выбор не уехать на Запад, а навсегда остаться с русским народом и родной многострадальной землей, Блок, по свидетельству К. Чуковского, сказал: «Ахматова права. <...> Убежать от русской революции — позор».16)

Выучка у западной культуры оказала несомненно положительное влияние на мастерство акмеистов, но при этом нельзя не отметить, что интерес к иностранному, как на это указывал и Блок, ощутимо ослаблял у ряда акмеистов чувство русской жизни, национального строя души. У акмеистов с премущественно западной ориентацией — у Гумилева, Кузмина, Мандельштама, Г. Иванова, Адамовича, Одоевцевой — национальные мотивы отчетливее зазвучали в годы революции и особенно после нее. У Гумилева наиболее русской по искренности, неприкрашенности и глубине переживаний стала последняя книга его стихов «Огненный столп» (1921). Здесь, в сильном и проникновенном стихотворении «Заблудившийся трамвай», даже характерные для поэта элементы декоративности и экзотики послужили раскрытию глубоко трагедийных, национальных и естественных по своему строю чувств и переживаний.

С Петербургом связано рождение и другого оппонента и наследника символизма — русского футуризма. «Несколько поэтов и художников из футуристов,— писал Блок,— оказались действительно поэтами и художниками, они стали писать и рисовать как следует; нелепости забылись, а когда-то, перед войной, они останавливали и раздражали на минуту внимание; ибо русский футуризм был пророком и предтечей тех страшных каррикатур и нелепостей, которые явила нам эпоха войны и революции; он отразил в своем туманном зеркале своеобразный веселый ужас, который сидит в русской душе и о котором многие «прозорливые» и очень умные люди не догадывались. В этом отношении русский футуризм бесконечно значительнее, глубже, органичнее, жизненнее, чем «акмеизм»; последний ровно ничего в себе не отразил, ибо не носил в себе никаких родимых «бурь и натисков», а был привозной «заграничной штучкой»: «Новый Адам» распевал свои «аллилуйя» не слишком громко, никому не мешая, не привлекая к себе внимания и оставаясь в пределах „чисто литературных”»17).

Национальное своеобразие русского футуризма не исключало его связей с Западом, только западничество русских футуристов, прежде всего Маяковского, имело иной характер, чем у акмеистов. Многим акмеистам-западникам был свойствен особого рода художественный и этический аристократизм, созерцательно-эстетическое отношение к жизни и к искусству; из западной культуры они перенимали артистизм, мастеровитость, интерес к технике стиха, «цеховую» организацию поэтического дела. Мастеровитость, интерес к форме, но отнюдь не эстетизм, склонность к театральности были свойственны и русским футуристам, но у них все это было лишено камерности, имело ярко выраженный площадной, демократический и динамический характер. Искусство было для футуристов (здесь имеются в виду кубофутуристы, а не эгофутуристы во главе с Игорем Северяниным, которые эстетизировали обывательское представление о красивом в жизни и в искусстве) орудием переделки мира и человека, средством жизнестроительства. Вот почему русский футуризм в лице своих наиболее талантливых поэтов — Маяковского и Хлебникова — стал не только прорицателем мировой войны и революции, гибели старого мира, но и провозвестником идеалов будущего, архитектором грядущего.

Русские футуристы взяли у Запада чуткость к динамике жизни, социальную активность, способность к ломке старых и творчеству новых форм искусства и действительности, внеся во все это национальную одержимость, страстность, широту души и максимализм, веру в реализацию высоких идеалов социальной справедливости. Молодой Маяковский в статье «Россия. Искусство. Мы» (1914) писал: «Пора знать, что для нас «быть Европой» — это не рабское подражание Западу, не хождение на помочах, перекинутых сюда через Вержболово (пограничная станция.— М. П.), а напряжение собственных сил в той же мере, в какой это делается там!»18)

Если Маяковский в своей устремленности к идеалам будущего первостепенное значение придавал социальной переделке мира, то Хлебников — переделке бытийной, связанной с кардинальными изменениями как человеческой природы, так и природы мироздания. При этом Хлебников понимал, что без социальной революции невозможно выйти к решению глобальных бытийных проблем, а Маяковский чувствовал, причем глубоко интимно и трагедийно, что социальная перестройка мира сложно связана с фундаментальной переделкой человеческой природы. Через ощущение связей между интимным и бытийным, личным и социальным, малым и большим рождался метафорический гиперболизм Маяковского, а его лирическое «я», вырастая до родового «Я» всего человечества, оспаривало у Бога право на собственное творение своей человеческой сущности и своего справедливого мира.

Маяковский был максималистом как в отрицании старого мира, так и в утверждении нового. Определяя смысл своей поэмы «Облако в штанах», он писал в 1918 году: «„Долой вашу любовь”, „долой ваше искусство”, „долой ваш строй”, „долой вашу религию” — четыре крика четырех частей»19). Однако при этом следует иметь в виду, что нигилизм поэта не был односторонним и самодовлеющим: отрицая старое, поэт утверждал свои идеалы любви и общественного строя, свое представление о назначении искусства, свою веру в лучшие возможности человека и человечества.

Когда наступил Октябрь 1917 года, Маяковский заявил: «Моя революция», и это означало не только то, что он принял ее, но и то, что совершилась именно его революция, которую он предсказывал и которую так страстно ждал для себя и для всех трудящихся людей. Поэт воспринял революцию не просто как планетарный социальный взрыв, но и как новое творение мира и человека, но уже не Богом, а самими людьми. «Сегодня пересматривается миров основа»,— сказал он в поэтохронике «Революция», написанной в апреле 1917 года.

Столичный Петербург — Петроград как национальный центр культурной и общественно-политической жизни привлекал к себе также новокрестьянских и пролетарских поэтов. Многое значила Северная Пальмира в творческом развитии Н. Клюева, С. Есенина. М. Горького, Д. Бедного и других певцов крестьянской и пролетарской России.

В судьбе Клюева и Есенина заметную роль сыграли А. Блок и С. Городецкий20), другие столичные литераторы. Творческое влияние символистов, в первую очередь Блока, способствовало развитию в поэзии Клюева, Есенина и Клычкова романтического начала, которое имело у новокрестьянских поэтов, особенно у самого значительного из них — Есенина, пантеистический характер21). Вхождение новокрестьянских поэтов в большую литературу стало заметным событием предреволюционного времени. У этого события была и лубочно-театрализованная сторона, которую с иронией описал в своих воспоминаниях Г. Иванов22). В 1913 году в Петербурге выходит первый сборник пролетарского поэта Демьяна Бедного — «Басни». Довольно скоро, в годы революции и гражданской войны, агитационно-публицистическая поэзия Бедного станет самой популярной среди народных масс.

Весьма содержательной и разнообразной была поэтическая жизнь Петрограда в период революции и гражданской войны (1917—1921 годы), которым завершается «серебряный век». В это время поэты в основном были связаны с Домом искусства и Домом литераторов, с издательством «Всемирная литература» и Вольной философской ассоциацией (Вольфилой), с литературными группами —«Скифы», Цех поэтов, Комфуты, петроградский Пролеткульт. Литературная жизнь Петрограда тех лет, в том числе поэтическая, запечатлена в дневниках и записных книжках А. Блока, в романе О. Форш «Сумасшедший корабль», в воспоминаниях «На берегах Невы» И. Одоевцевой и «Петербургские зимы» Г. Иванова и других художественных и мемуарных свидетельствах.

Поэзия «серебряного века» отразила в себе, в своих больших и малых магических зеркалах, сложный и неоднозначный процесс социально-политического, духовно-нравственного, эстетического и культурного развития России в период, отмеченный тремя революциями, мировой войной и особенно страшной для нас — войной внутренней, гражданской. В этом метаморфическом процессе, запечатленном поэзией, есть высокие подъемы и резкие спады, светлые и темные стороны, драматические и комические сцены, но в глубине своей — это процесс трагедийный. Развивая традиции Пушкина и Достоевского, чутко слушая «музыку» своего времени, Блок гениально выявил трагедийную сущность русского пути в XX столетии и запечатлел его в своей петроградской поэме «Двенадцать». В ней предсказан и крестный путь России в советское время.

        ...Так идут державным шагом —
            Позади — голодный пес, 
        Впереди — с кровавым флагом
            И за вьюгой невидим,
            И от пули невредим, 
        Нежной поступью надвьюжной, 
        Снежной россыпью жемчужной,
            В белом венчике из роз —
            Впереди — Исус Христос.

В эпилоге поэмы-трагедии Блок не только развернул движущуюся панораму «русского строя души» в революционную эпоху с его нравственно-эстетическими полюсами — Христом и псом, но и предсказал судьбу «русского строя души» в послеоктябрьское время. Двенадцать апостолов нового мира, сознательно идущие революционным державным шагом, в то же время из-за неразвитости своих нравственных и эстетических чувств (за исключением Петрухи), в силу своей духовной слепоты стреляют в незримого для них Христа, не подозревая, что он является символом самоотверженной, трагедийной любви к людям. Эта «стрельба» в прямом и переносном смысле будет продолжаться на протяжении семи послеоктябрьских десятилетий, вплоть до наших дней, но Христос останется невредимым, так как он есть не существо во плоти, а идеал духовной красоты и совершенства, который рано или поздно воскреснет в душах людей, достойных его. Вражда же или нечуткость к идеалу Христа приведет к духовному одичанию и нравственному вырождению тех, кто будет продолжать «стрелять» в него, ускорит их превращение, как в свое время блоковского Ваньки, в паршивого пса, символизирующего перерождение простых людей в любителей красивой «буржуйской» жизни за чужой счет, паразитирующих на страданиях народа. Такой пес стал миллионоглавым в наши дни, когда соблазн «красивой» жизни любой ценой — воровства, взяточничества, насилия, даже убийства — получил широкое распространение. В этой ситуации «бездны мрачной па краю» для очищения «русского строя души» от всякой нечисти и скверны особое значение приобретает возрождение высоких духовных, нравственных и эстетических идеалов «серебряного века» русской поэзии.

Предлагаемая антология петербургской поэзии 1880—1921 годов издается впервые. В нее вошли произведения тех русских поэтов «серебряного века», жизнь и творчество которых были связаны с Петербургом — Петроградом. Включены в нее и некоторые поэты из других российских мест — те, которые часто бывали в столице, подолгу жили в ней, принимали активное участие в ее литературной, культурной и общественной жизни. Принятое в антологии деление поэтов по литературным школам и течениям в ряде случаев является условным, так как некоторые поэты из одной литературной школы переходили в другую. М. Кузмин, например, начав свой творческий путь среди символистов, затем стал ближе к акмеистам. Подобный переход совершали и другие. В специальный раздел выделены поэты, не связанные тесно ни с одним литературным течением, а также поэты-сатирики, сыгравшие особую роль в поэзии «серебряного века».

1) Мережковский Д. С. О причинах упадка и о новых течениях современной русской литературы. СПб., 1893. С. 38.
2) Блок А. Собр. соч.: В 8-ми т. Т. 6. М.; Л ., 1962. С. 155. 512
3) См.: Федотов Г. П. Три столицы // Новый мир. 1989. № 4. С.
209—218. В 1918 г. Г. П. Федотов (1886—1951) был редактором-издателем петроградского журнала «Свободные голоса», который выпускался религиозно-философским кружком А. А. Мейера (1875—1939), искавшим истину на путях объединения христианства и социализма. См. об этом кружке: Анциферов Н. Из воспоминаний // 3везда. 1989. №4. С. 118-121, 158-159.
4) Федотов Г. П. Три столицы // № 4. С. 210.
5) Пророческий.
6) Бердяев Н. Русская идея // Вопросы философии. 1990. № 2. С. 140.
7) Блок А. Собр. соч.: В 8-ми т. Т. 5. М.; Л., 1962. С. 486.
8) Чуковский К. Из воспоминаний. М., 1959. С. 371—372.
9) См.: Бердяев Н. Русский культурный ренессанс начала XX века // Книжное обозрение. 1988. 30 декабря, № 52. С. 3, 10.
10) См.: Бердяев Н. Ивановские среды // Русская литература XX века (1890—1910) / Под ред. проф. С. А. Венгерова. Т. 3, ч. 2, кн. 8. М ., 1916. С. 97-100.
11) Бердяев Н. Собр. соч., т. 1. Самопознание (Опыт философской автобиографии). Изд. 2-е, испр. и доп. Paris, YMCA-Press [1983]. С. 177-179.
12) Имеется в виду И. Северянин.
13) Имеется в виду В. Маяковский.
14) Блок А. «Без божества, без вдохновенья» (Цех акмеистов) // Собр. соч.: В 8-ми т. Т. 6. М.; Л, 1962. С. 180-181.
15) Ныне печатается без первых двух четверостиший, начиная со строки: «Мне голос был. Он звал утешно...»
16) Чуковский К. Александр Блок как человек и поэт. Пг., 1924. С. 35.
17) Блок А. Собр. соч.: В 8-ми т. Т. 6. М.; Л., 1962. С. 181.
18) Маяковский В. Полн. собр. соч.: В 13-ти т. Т. 1. М., 1955. С. 320.
19) Маяковский В. Полн. собр. соч. В 13-ти т. Т. 12. С. 7.
20) См.: Вазонов В. Г. Олонецкий крестьянин и петербургский поэт // Базанов В. Г. Фольклор. Русская поэзия начала XX в. Л., 1988; Пьяных М. Есенин и русская поэзия XX столетия // Звезда. 1985. № 9.
21) См.: Пьяных М. «Узловая завязь природы с сущностью человека» // В мире Есенина. Сб. статей. М., 1986.
22) См. Иванов Г. Стихотворения. Третий Рим. Петербургские зимы. Китайские тени. М., 1989. С. 331—333.

[Серебряный век: Петербургская поэзия конца XIX - начала XX в., сост. Пьяных М. Ф., Лениздат, Ленинград, 1991]

Реклама необходима...